Опять я в сумасшедшем доме,
И жизнь – вкуснее калача.
Здесь нету сумасшедших, кроме
Меня и главного врача.
Все остальные: кто со страхом,
Кто – депрессивен, кто – алкаш…
И, несмотря, что с прибабахом,
Мне коллектив приятен наш.

Опять я в сумасшедшем доме,
И ем – четыре раза в день.
И, как удав, лежу в истоме
И сплю, когда курить не лень.
С трудом, добравшись до курилки,
Внимаю прочим, чуть урча…
Да, в голове моей – опилки:
Ну, как у главного врача…

Опять я в сумасшедшем доме,
Пойти на улицу? Ни-ни…
Но мир больницы столь огромен,
Что миру общему сродни.
А что там за оградой? Ветер
Безумств, истерик, неудач…
Но там меня – никто не встретит,
А здесь – хотя бы, главный врач…

* * *

Суббота – день визитов к вечеру,
А я – один: и, слава Богу…
Могу остаться незамеченным
И наблюдать, как жизнь убога…

Не зависть это – чуть прозрения:
Ведь и ко мне ходили в гости.
И – поздравляли с днем рождения,
А после – хором мыли кости.
И говорили вещи сладкие –
Но очень правильные вещи,
Что все отлично, все в порядке, и
Все дальше – будет только хлеще…

Здесь – все иначе: день свидания,
Дом скорби сложен для веселья…
Слышны то крики, то рыдания,
Слова любви и утешенья…
Но это все – насколько искренно?
Безумно – может, даже слишком…
Тоска и утешенья – выспренны,
Не умиленье – а отрыжка…
А, впрочем, может, мне все кажется?
И все добры, как пионеры?
И небо тихим светом мажется,
Любовью, что сродни химерам?
А я – стал просто алкоголиком,
Чья жизнь – давно немолодая…
И вот – сижу один за столиком,
Чужое счастье наблюдая…

* * *

Ем грушу и гляжу в окно…
И так – которую неделю…
Немое, вечное кино,
Хоть и цветное – еле-еле…
Не доверяю я уму,
А взгляду – больше, хоть – не очень…
Кино, как понял – про тюрьму,
Где даже днем – сплошные ночи…
Я вижу девушек в слезах:
Они похожи на скелеты.
И стариков с тоской в глазах,
Что как для бала разодеты.
И молодежь – за пятьдесят:
Мои подружки по курилке.
Они за столиком сидят:
Зловредны, веселы и пылки…
Они судачат про мужчин,
Что все – не более копилок.
И, гордо говоря: «Чин – чин!»
Пьют минералку из бутылок…
… Темнеет… Скоро парк запрут,
Я догрызу вторую грушу
И в мире-зале свет зажгут
Милльены звезд, тревожа душу.
Зал тускло порукоплескал,
Готов к удачам и расплатам…
Пора покинуть кинозал,
И расходиться по палатам…

* * *

Вечность…. Что это такое?
Облака,что в звезды превращаются.
Или – отражение в витрине,
Или поклонение святыне,
Коей уж никто не поклоняется?

Или тихий плеск фонтана в парке,
Где в бетоне – высохшие капли?
Или - ежедневные подарки :
Рваные конверты, листья, марки,
Или тень от Триумфальной арки?
Светлячков замерзших свет неяркий?
Страх лягушек и бахвальство цапли?

Или – бюезрассудная беспечность,
Оттого, что некуда нам деться.
Жить и жить – пока захочет вечность
В новые тела переодеться…

* * *

Два воспоминания…
Мало это? Много?
С Богом расставание…
Встреча – с тем же Богом…
Ну, а между – дальний путь,
От рожденья к тризне.
В общем, это все не суть,
Хоть зовется жизнью…

Мы – самонадеянны,
И считаем баллы:
Коль мечты развеяны –
Знать, их было мало.
Любим споры праздные,
Верим в заклинания…
Мы – такие разные,
Доверяя разуму –
Не воспоминанию…

Общее поветрие:
Мчать быстрее к цели.
Это – геометрия
Жизни на пределе.
От зигзагов прячемся,
Ужасу внимая.
Это ль не чудачество?
Ведь зигзаг – прямая…

Круг, зигзаг, все прочее –
Дрема мироздания:
Что есть? Многоточие…
То есть – двоеточие:
Два воспоминания…

* * *

Вот и лето прошло…
Отплясало
Как ансамбль Александрова
На гастролях в Париже.
Палисадники – полисандровы,
Дождь разнообразьем не радует,
Небо облаком серым падает:
Одеялом из дыр и пятен.
Лето было сюрпризом радуги,
Но осенний мир – нам понятен…

Мы к хорошему не привыкли –
Запах утра в конце июня.
Листья, что утонули в птицах…
Счастье – глупо и беспричинно…
Праздник может совсем не длиться,
Или длиться, как единица,
Или просто не быть, а сниться –
Нам ведь праздники не по чину…

Вот и лето: пора романтики,
Очарованность и восторги.
Нынче же от конфет – лишь фантики,
Будто тел бездуховность в морге.
Но – одумайся! Жизнь - не странная,
Даже очень во всем логичная…
Мы скользим по ней, будто странники,
То в альковах спим, то на стланике,
То в палатке, то в электричке…

Как пейзаж за окном меняется:
То деревня, то город с трубами…
То тайга – много дней без продыху…
Километры ложатся трупами,
То секундами, то минутами,
Будто им не хватает воздуха…
Так что – лето почти отплакано,
Осень – тоже, зима – заранее…
Плачь иль радость? Все одинаково.
Безысходность времен? Однако вот
В этом жизнь, что проста и знакова
От Иакова – Зодиакова,
И от нас – совсем независима…

Только грустно, что лето кончилось,
Стало треснувшим колокольчиком,
Что ж осталось? Милей и проще нам
Осень встретить, крича «Брависсимо!»

* * *

Смысл жизни вечно ищем.
Почему? Такая доля.
Жизнь без смысла – образ нищий
Нераспаханного поля.
Жизнь без смысла – это дали,
Что в пространстве – меньше точки.
Шоколадные медали
И бумажные цветочки…

Смысл жизни – очень важен,
Отчего? Не разобраться.
Скажем, вот один – отважен,
А другой – боится драться.
Полстолетья иудеи
Шли к земле обетованной.
Кто-то – гибнет за идею,
Кто-то режет вены в ванной.
Важен жизни смысл – без смысла,
Можно рвать на тряпки флаги…
Ведь без смысла – мы лишь числа,
И не в жизни – на бумаге…

* * *

Была газировка за 3 копейки,
Стаканы не мыли – так, ополаскивали…
Народ к автоматам жара подтаскивала,
И очередь, стояла почти по линейке,
В карманах нервно мелочь подбрасывая…

Зимой автоматы стояли забытые,
И вид – сиротский, с разбитыми стеклами.
И кое-где фанерой забитые,
И целлофаном рваном накрытые…
В метели казались все краски блеклыми…

Зато в палатках все шло на диво:
Ведь пива выпить – сродни удаче…
Зимой пить пиво считалось модным…
В морозы его продавали горячим,
А ближе к оттепели – полухолодным.

Ну, да… Автоматы, что с газировкой,
И пиво, что обжигало нёбо…
Весь мир мне тогда казался обновкой –
Что носит царственная особа.

Признаюсь: я не ходил в планетарий,
Хотя вот книжки читал – запоем.
Играл то в студента, то в пролетария,
Но не завидовал им обоим.
Странная штука память: когда-то
Были приливы чувств и отливы.
А что запомнилось? Автоматы,
И зимой – горячее пиво…

Нет автоматов. Они – ушедшее,
Пиво – тоже, как чай горячее…
Во что играю теперь? В сумасшедшего,
И это – жизнь моя настоящая…

* * *

Плевать, что прожил я свой век –
И скоро под трамвай…
Но ты ведь тоже, человек,
Меня не забывай…
Я странно жил – в своем бреду,
Не путая причин…
Да… Я умру… Да… Я уйду –
Как кто-то из мужчин…
И – ты поверишь? Не боюсь
Ни страшного суда,
Ни трех измен, что были? Пусть…
Все это – ерунда…
Я просто жить устал… И вот
Решаю дни, как кровь…
По каплям утекают дни…
До позвоночника – живот,
И жизнь уж – не любовь…

* * *
- Мой милый, я тебя ждала
Так много долгих лет…
Сидела ночью у стола
И не гасила свет.
Я знала: весточке не быть,
И Бога – не гневлю…
Меня ты можешь не любить –
Но я тебя люблю…

- Возможно, долог был мой путь,
Ведь лет я не считал. Жил как-нибудь, и с кем-нибудь,
И – равнодушным стал.
Устал в бессмысленном бою
С изломами судьбы…
Все так: тебя я не люблю,
Но ты меня – люби…

- Мой милый царь, мой Господин,
Но ты ж пришел ко мне?
- Да… По пути, в ночи, один –
Увидел свет в окне.
Подумал: « Вдруг права судьба,
Что не излом – а круг?
- Мой милый, я – твоя раба,
Ты – мир, что есть вокруг…
Клади котомку у печи,
Не пить за встречу – грех…
Вдвоем с тобою мы в ночи,
Совсем одни, без всех…
Могу я лампу погасить
И постелить постель?
Ведь ты приехал погостить
За тридевять земель…

- Ах… Совесть жалит сотней жал,
Скажу тебе, как есть…
Я никуда не уезжал,
Я никогда не уезжал,
А был все годы – здесь…

* * *

Годы кажутся расплатой,
А за что – не так уж ясно…
Ну, за то, что был ты мятой,
Горьковатой – но прекрасной…
Иль за то, что улыбался,
Если в кровь хотелось плакать?
Ну… Понять я не старался,
И считаю год – за слякоть…

Предавал и предавали,
Это дело столь привычно…
Иногда и целовали,
Только очень так… Безлично…
Может, впрочем, и любили:
Кто теперь мне скажет честно?
Я давно лежу в могиле –
Знать мне то - неинтересно…

Жизнь… Я слышал в детстве самом:
Лет в семнадцать, не иначе,
Что весь мир – лишь сон Адама,
Что во сне тихонько плачет…
Вот, ему приснилась Ева,
А потом – такие будни…
Урожаи без посева,
Руки жирные от студня…

Ладно, как-то ведь прожили?
Так мне говорила мама.
Но – в каком-то странном иле,
Что и есть тот сон Адама…
Мне теперь – ни так, ни эдак…
Впрочем, что и говорю я?
В школе мне не ждать отметок,
И – не жаждать поцелуя…

Ноябрь 07

* * *

Я улетал в Москву… Навечно…
Наесться гречки? Нет, конечно…
Или сходить к могиле Гречко,
Что маршалом слыл неподкупным?
Ну, нет конечно… Просто ехал,
Катил судьбу свою орехом,
Я улетал. Иль, может, ехал?
И сердце в горле пело эхом…
Как крошка льда, застрявши смехом
В трубе – к тому же, водосточной…
Да… Возвращался я к потехам,
Что были странны и непрочны…
А, может быть, и непорочны…
И кто ответит – что порочно?
То ль жизнь, что в чебуреке сочном?
То ль смерть, что в некрологе срочном?

Я – улетал в Москву… И все тут…
Не нажил ничего в Брюсселе…
Рассказ, похожий на зевоту,
Или на плачь, или на рвоту,
Что вызывают карусели…

И знаешь? Верил в перемены,
Хотел все разрубить и склеить…
Хотел вселенную измерять,
И боли в сердце не заметить…
Как и порезанные вены…
И что с того, что воздух мертвый
Несет меня туда, откуда
Вернешься ангелом иль чертом,
Для радости или простуды?

Ах, нет… Все было – очень славно,
Хоть ты мне тут и изменила…
Ну, изменила… Изменила…
Матч кончился – судью на мыло!
А между нами столько было…
Но – мне плевать. Тебе – подавно…

Увидел я Москву в расцвете
Неясной Путинской эпохи…
На Мавзолей не лезли дети,
Но бабки – продавали крохи…
Кто по помойкам, кто по рынкам,
Кто в Мерседесах, кто – с лотками…
И очень там мне было плохо…
Мне проходились по ботинкам,
И тыкали в меня руками…

Измена… Ну, при чем тут это?
Душа уже не колесница…
Она в трех свитерах согрета…
И на столе лежит газета…
А на газете – виновато
Покоится бутылка пива…
И одиночество – расплата
За то, что жил я так красиво…

Ты скажешь – это просто бредни,
Но злость твоя – не просто, знаю…
Я для тебя теперь – последний,
Как мусор иль совок в передней…
Душой я мусор загребаю…
Мне жаль… Кого? Себя? Не очень,
Тебя – конечно, но – без паник…
Ты поняла – я просто странник…
Иль по тайге увядший стланик…
Да… Не стакан я – подстаканник,
Чужой судьбой - не озабочен…

И не могу сказать, что сильно
Добавила ты боли сердцу…
Вся жизнь – была острее перца,
Но лишь не кислоты синильной…

Да, изменила… Изменила…
На пальцах – красные чернила…
В душе? Не будем… Это было
И не пройдет теперь, как сон. Но…
В Москву летел. Потом – обратно…
И было сразу все понятно…
Как только сели мы в машину…
Ну, да… Ты встретила мужчину.
И он, конечно, был приятным…
И – обозначился по пятнам,
На простыне, что в нашей спальне…
Рассказ мог быть и гениальней,
Но – нет, увы, иных сюжетов…
Хотел бы умереть до лета…
Но я – нигде, а лето – где-то…
Мне все равно – случилось это,
Я – как подметка от штиблета…
Измена – будто песня спета,
Но – без участия поэтов…

Я вспомнил мир, что был мне дорог…
Кефир, что выливали в творог,
И сахар, не песок – кусочками:
Дробили их тогда щипцами…
Нет… Не дружил я с подлецами…
И очень не дружил с отцами,
Хотя – всегда был мил с их дочками…

Ну, ты была в нескромных лапах. И?…
Измену знаю я по запаху,
И по глазам, и по презрению..
За что меня ты презираешь?
Что я пишу стихотворения,
А ты другого обнимаешь?

Вот так… Все просто… Все обыденно…
И это очень часто видено,
Не в жизни, нет –
Ведь жизнь – букет,
Который преподносят вежливо…
И – вежливо его берут…
В кино – измен на сто частей,
А дети выросли в третей,
До половины им – смертей
Как орденов хорунжего…

И все… Ты холоднее льда…
И гонишь – прочь… Хоть иногда
Заплачешь над строкой…
Когда?
Когда я далеко…
И сушки клали в молоко,
И мы читали о «Клико»,
И свет в нас пребывал легко,
Хотя – и иногда…

Измена… И – уход в ничто…
Опять казенное пальто
И тапочки
И лампочки, что светят круглый день…
Опять на сердце дребедень…
Но вот болеть ему – не лень…
Оно чурается измен…
Оно – уже как джентльмен,
И что? Боли… Болей… Умри…
И душу забери…
Измена – это выстрел в пах:
Все обращает в прах…

* * *

Не жалуюсь – а так, ворчу…
И завтра – позвоню врачу…
Скажу, что кашляю, как мерин…
А мерины когда-то кашляли?
Мой путь – совсем не мной измерен,
И на душе следы от рашпиля…

Да… Завтра позвоню врачу…
Ну, позвоню, коль захочу…
Скажу, что даже в одеяле
Мне холодно, как подо льдом…
Она ответит мне потом,
Что сразу я умру едва ли…
Такие случаи бывали…
Была вот тут семья в подвале,
Что вся и кашляла гуртом…

Ах, не о том я… Не о том…

Не так… Врачу я не звоню…
А так живу, какк нужно дню:
Ложусь под утро, и вставать
Приходтся лишь вечером…
Два дня – и сгинет быт, кровать…
Да, сгинет все, что не собрать…
Из дома гонят – хоть плевать,
Но сердцем все замечено…

Теперь я буду не при ком…
Питаться – кашей с молоком…
В больнице создадут партком,
Хотя, таких уж нет. И вот –
Партком? Зачем мне он? Он – для
Для сердца и души, что зля
Колотят молотком…

И что? Я в клинике живу…
Мой адрес – Ла Раме…
Неважно, что я там сижу,
Как в милой, но – тюрьме…
Кому какая разница?
Где я сижу теперь?
Сижу…
И получается,
Что жив я – и отчаяться,
Хоть часто то случатеся,
Пусть и жена начальница,
За мной закрыла дверь…